Продолжение. Начало смотрите здесь:
- Голос в ночи, слёзы на кухне и удар «сухим листом»: Три шага одной семьи от любви до точки невозврата
- Измена или крик о помощи: Как распознать, что ваш брак убивает не любовник, а равнодушие
Анна. В углу чулана: точка невозврата
Анна вжалась в угол, словно затравленный зверь. Её прекрасное лицо превратилось в маску животного ужаса. Взгляд лихорадочно метался между безвольным телом любовника на полу и мужем, который в одно мгновение стал чужим, незнакомым, страшным.
Внезапно реальность поплыла грязными, рваными клочьями. Тело стало ватным, невесомым, будто растворяясь в липком кошмаре. По голове, по волосам, плечам, груди и бедрам потекла реально осязаемая, ледяная, зловонная жижа. Ощущение было настолько чудовищным, что Анна зажмурилась, пытаясь защититься от накатывающей волны вселенского тлена и мерзости.
— Лёша... Лёшенька... — зашептала она, судорожно смахивая с себя невидимую грязь. — Лёшенька!
Какой ужас! Какой несмываемый позор! Анна раскачивалась в истерике, не понимая, где заканчивается она и начинается этот кошмар. Что творится вокруг? Что творится внутри — в сердце, в груди, в каждой клеточке, в каждой частичке её существа?
Это конец. Не отыграть назад, не вернуться, не изменить, не оправдаться. Оправдаться? Перед ним? Он видел! Видел всё. Видел, её подлость, её гнусное предательство, саму низость её падения, её позор.
Анну сотрясла судорога, когда в мозг врезалось воспоминание: как напрягся Игорь, как в рот хлынула теплая, солоноватая волна, и в то же самое мгновение тяжелый ботинок Алексея с хрустом вонзился в голову любовника. Сперма еще стекала по её подбородку, когда Анна, закричав, закрыла лицо руками. Рвотный спазм скрутил внутренности тугим жгутом. Она метнулась в ванную. Весь день, вся её прежняя жизнь вырвались наружу вместе с остатками еды. Спазмы рвали горло, в глотке хрипело и булькало. Сначала вышла еда, потом горькая желчь, а затем, когда желудок сжался в пустой комок, Анну выворачивало наизнанку одной лишь пустотой и ужасом.
— Лёшенька... — сквозь рвотные позывы сипела она. — Лёшенька, милый, родной... Стыд душил сильнее, чем удушье. Как жить теперь? Как смотреть ему в глаза, о чем говорить, если он видел?! Видел всё.
Анна жадно глотнула воды из-под крана, но новый спазм швырнул воду обратно в унитаз. Стало чуть легче. Повторяя пытку водой раз за разом, она, наконец, смогла поднять голову. Из заляпанного зеркала на неё смотрело нечто. Растрепанные, слипшиеся волосы, иссиня-бледное, сморщенное, опустошенное лицо. Фигура, скрюченная в три погибели, раскачивалась, издавая низкий, животный вой — вой от стыда и невыносимой боли.
Умывшись ледяной водой, Анна вскинула глаза на зеркало и вздрогнула, словно от удара током. Лёшенька! Его же арестуют! Если эта мразь — она уже не могла называть недавнего любовника по имени — если эта мразь выжила и заявит в полицию, Алексея посадят за тяжкие побои! В том, что побои признают тяжкими, Анна не сомневалась ни секунды. Перед глазами снова вспыхнуло, как тело Игоря взлетело в воздух и тяжело шмякнулось на пол, как позорно сползли брюки, оголяя тело. Её захлестнула ледяная волна омерзения к себе и ужаса за мужа.
Что делать? Как спасти Алексея от несправедливого приговора? Ведь это она, Анна, виновата, что чужой мужик валялся в её чулане. Это по её вине Лёша теперь убийца. Это она отправит его за решетку на долгие годы.
— Не-е-ет! — нечеловеческий крик вырвался из груди. Потеряв контроль, Анна рванула в спальню. Схватив телефон, она трясущимися пальцами листала контакты.
— Дима! Димочка! — закричала она в трубку, едва услышав голос друга Алексея. — Димочка, умоляю, не спрашивай ничего! Потом, всё потом! Алексею нужно алиби! Прямо сейчас, начиная с того времени, как он выехал из офиса! Еще на два, на три часа! Я не знаю, где он, может, он позвонит! Димочка, придумай что-нибудь, прошу!
В трубке Дмитрий, что-то невнятно мычал, пытаясь задавать вопросы, но Анна, захлебываясь слезами, твердила одно:
— Потом! Всё потом, умоляю!
Бросив трубку, она сорвала с себя одежду, натянула свежее белье, джинсы, блузку. Сунув ноги в туфли и, схватив сумку, выбежала на улицу, к автобусной остановке. На безжизненное тело Игоря в чулане она даже не оглянулась. Теперь это не её проблема. Пусть выкручивается сам. Для неё он перестал существовать. Пока бежала, она, не глядя, стирала контакты, переписки, ссылки на соцсети — все, что связывало её с этим кошмаром.
Игорь: Агония. Ярость. Бездна
Со скрежетом стиснув зубы, Игорь кое-как натянул брюки, дрожащими пальцами застегнул ремень и пополз к выходу. Каждая клетка тела кричала от боли, разум плавился в агонии. Сколько времени прошло? Где он? Ах да... Этот дом, ставший свидетелем его падения. Дом Анны. Здесь он только что купался в запретной страсти, захлебываясь адреналином и ядовитой сладостью превосходства над её мужем — незнакомым человеком, которого он успел возненавидеть лишь за то, что тот по глупости отдал ему свою женщину.
С диким стоном, раздирающим горло, Игорь на четвереньках выполз на крыльцо. Мир плыл в багровой пелене, предметы теряли очертания, расплываясь в кровавом мареве. С нечеловеческим усилием он распрямился, шагнул в пустоту и, запутавшись в собственном шнурке, рухнул вниз, разбивая голову о ступеньку. Новая вспышка боли пронзила череп, но сквозь неё пробилась ледяная мысль, вонзившаяся под дых сильнее любого удара:
— Где Анна? Почему её нет? Почему она не обрабатывает его рану, не вызывает полицию, не пытается спасти? Она же видела! Видела того, кто ворвался в кладовку, видела удар, слышала хруст его костей! Она не могла не видеть! Или... или она ушла с ним? Добровольно? Бросила его здесь — истекать кровью, подыхать в одиночестве, как бездомного пса?
— Сука... — прохрипел Игорь, и это слово прозвучало не как ругательство, а как предсмертный вой загнанного зверя.
Он подтянул ноги, цепляясь за ступеньку встал на колени и принялся судорожно завязывать шнурки, когда над ухом прозвучал низкий, хриплый голос, от которого в жилах загустела кровь:
— Эй, мужик! Ты, часом, не заблудился?
— Пошёл ты... — выплюнул Игорь сгусток крови, даже не поднимая головы.
Чудовищный рывок, удар, темнота и вдруг — Мир снова поплыл куда-то мимо. Он лежал лицом вниз, прижатый тяжёлым ботинком незнакомца к земле. Рифлёная подошва вдавливала его шею в острый камень с такой силой, что боль, казалось, достигла точки кипения, за которой следует только смерть. Каждая секунда давления отзывалась в мозгу ледяной паникой, первобытным ужасом загнанного в угол зверя.
— Слышь, чмо, — прорычал голос сверху. — Я спросил: ты кто такой, ублюдок? Что ты здесь забыл?
— Пусти, тварь! — Игорь рванулся, пытаясь сбросить с себя эту тяжесть, захлёбываясь яростью и отчаянием. — Я тебя сейчас...
Он не договорил. Жёсткий, как удар кувалды, пинок по рёбрам отправил его обратно в беспамятство. Последнее, что успел увидеть Игорь перед тем, как провалиться во тьму, — окровавленная земля и грязный носок ботинка своего палача.
Сознание вернулось ударом — резким, болезненным, вышвыривающим из небытия в леденящий ужас реальности. Игорь открыл единственный глаз, способный видеть, и понял, что находится уже не на улице, не у крыльца дома Анны. Вокруг были стены какого-то небольшого сарая или гаража, пропахшего бензином и страхом. Рядом стоял автоприцеп, хищно поблескивая металлом, за ним виднелся кузов большого внедорожника. На столе, у которого сидел высокий крепкий мужчина, слегка светился неоном небольшой светильник, — словно сердце самого ада, отсчитывающего последние секунды.
— Ты,..., — договорить Игорь не успел. В который уже раз не успел. И тут он понял — шутки кончились. То, что раньше ему казалось развлечением, этаким тренажёром для впрыска безопасного адреналина, оказалось очень даже не шутливой опасностью и опасностью смертельной. Даже своим затуманенным болью и позором мозгом, он понял,что за столом сидит его судья, его прокурор и его палач — три в одном. И эта троица уже решила, что будет с ним, с тем, кто раньше, ещё совсем недавно, считал себя успешным ловеласом, неотразимым для женщин. Особенно для женщин у которых что-то не ладилось в семейной жизни, во взаимоотношениях с их мужьями. И ещё Игорь понял, что никакого расследования, никаких разговоров, выслушивания его оправданий уже не будет. Всё! Приговор вынесен и лишь ему — его судье-прокурору-палачу подвластно окончательное решение.
— Слышь, чмо, — мужчина подтолкнул Игоря носком ботинка и этот жест был страшнее любого крика,— ты знаешь куда ты полез, мразь? Ты знаешь в чью кровать ты засунул свою поганую жопу?! Ты знаешь, чью жену ты опозорил навсегда, чью семью разбил, уродина?
— Я не…., Игорь залепетал, сам удивляясь насколько ничтожным и мерзким он выглядел, его собственный голос показался ему чужим, гадким, жалким — Я не…, она сама, она сама меня позвала…. Пинок ноги, короткий, профессиональный, без тени эмоций опрокинул его на пол. Мужчина встал, возвышаясь на тем, кто ещё несколько минут назад мог называться мужчиной, мог назваться человеком, был тем, кого назвали Игорем.
— Цыть, мразь! — мужчина рывком поднял тело Игоря и бросил его на стул. — Заткнись и слушай! Внимательно слушай!
Взглянув на стол, Игорь увидел, что перед мужчиной лежит его, Игоря барсетка, а рядом паспорт, карточки, ключи от машины, права, какие-то денежные купюры. Его небрежность, уверенность, что никто не посмеет тронуть его машину, сыграла с ним зловещую “шутку”. Да — “шутку” в кавычках. Судья знал о нем всё. Абсолютно всё. Голос мужчины за столом вернул его к действительности.
— Слушай, падаль, и делай то, что тебе будет сказано. Если хочешь, чтобы у тебя осталось немного времени пожить. В противном случае прицеп, который ты видишь, прикреплённый к машине, которая стоит немного дальше, доставит тебя на некий берег некоего водоёма, который с удовольствием примет тебя к себе в обитель. Местные рыбки давно просят свежатинки. И надежды, что тебя будут разыскивать, будут возбуждать какие-то уголовные дела, судить твоих обидчиков — оставь. И, как дурной сон, забудь. Игорь сглотнул — в горле пересохло настолько, что казалось, он глотает битое стекло.
Вариант два — ты можешь сохранить свою никчёмную жизнь ещё на некоторое время. К сожалению для тебя, на небольшое. Но хоть что-то. Сейчас ты нацарапаешь вот здесь, мужчина подвинул к Игорю лист бумаги, текст следующего содержания: “Я — … твоё позорное наименование, находясь в состоянии полной ответственности и в трезвом уме, сообщаю, что “сегодняшнее число”, во время — указать, проходил по улице Восточной и, запнувшись об арматуру, упал с высоты собственного роста и сильно ударился головой о камень. Что происходило со мной в последствии не помню. Претензий ни к кому не имею, вина в происшедшем полностью моя. В чём и подписываюсь. Потом ты садишься в машину и уезжаешь из этого города навсегда. И делаешь это так быстро, как только сможешь в твоём безнадёжном состоянии.
Игорь хотел было возразить, что мол не законно, что он имеет право, но…. Удар носком ботинка снизу в челюсть опрокинул его навзничь и когда Игорь поднялся, все аргументы, оправдания показались ему никчёмным и ничего не значащим жалким лепетом обречённого.
Мужчина приподнял Игоря за шиворот, выволок из сарая, подтащил к машине и, открыв дверь, втолкнул его безвольное тело на сиденье. Заводи, — услышал Игорь уже на грани потери сознания. Он повернул ключ, ткнул рукой рычаг, нажал на газ и выкатился на дорогу. С трудом различая дорогу, знаки, вообще направление движения сквозь красную пелену на его единственном глазе, Игорь покатился куда-то в необъяснимую даль, всё ещё не веря, что избежал участи быть утопленным в каком-то озере или реке. В накатившем откуда-то безумном видении, он вспомнил как наслаждался лицом Анны, смотревшем на него между его ног, но эта картинка была последней, что могло бы остаться в его памяти. Дорога круто вильнула вправо. Предупреждающий знак пронесся мимо — Игорь его даже не заметил. Автомобиль рухнул с обрыва вниз. Перевернулся раз, другой, ударился капотом о дерево. На мгновение воцарилась звенящая тишина... И мир раскололся на миллион осколков. Тьму разорвал взрыв.
В этом мире есть правда, за которую приходится платить кровью. Игорь думал, что играет по своим правилам, но жизнь — женщина жестокая и мстительная — расставила всё по местам. Расплата настигла его там, где он меньше всего ожидал: на изломе между запретной страстью и неизбежным финалом.
Алексей: Точка слома
Сколько прошло времени? Алексей потерял счет минутам, превратившимся в часы, а часы — в бесконечность. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в никуда. Перед глазами стояла одна-единственная картина, выжженная каленым железом на сетчатке: Анна. Его Аннушка, его Анютка, его нежная, ласковая Анечка... на коленях.
Перед кем? Кто этот урод, посмевший прикоснуться к его жене? Как он смог? Как посмел?
Алексей упал лицом на руль, и сквозь сжатые зубы вырвался хриплый, звериный стон. Как посмел? Да он сам позволил! Это он, Алексей, день за днем не замечал, как Анна угасает. Он не видел, как она разбивает свою любовь о его ледяное спокойствие, о его дурацкое «всё нормально, ты преувеличиваешь». Он убивал её медленно, равнодушно, каждый день по кусочку.
Новый вскрик клаксона вырвал его из забытья. Аннушка! Солнышко моё... Но перед глазами снова вспыхнуло: её глаза, поднятые на этого урода, глаза, полные страсти и радости. Той радости, которую она так долго ждала от него, Алексея.
В бессилии и безумии он бился головой о руль, выл в голос, не замечая ничего вокруг.
— Аннушка!!! Аня! Анюта!
Телефон, валявшийся в коробке у рычага передач, завибрировал, оживая. На экране высветилось: Дима.
— Алло! — Алексей схватил трубку, как утопающий хватается за соломинку. — Дружище! Как ты вовремя!
— Алексей! — голос друга дрожал, в нем плескалось неподдельное отчаяние. — Ты где? Что с тобой? Ты жив? Авария? — Дима сыпал вопросами, не в силах сдержать волнение. — Слушай, мне звонила Анна! Она была не в себе, Лёша! Совсем не в себе! Умоляла обеспечить тебе алиби на два-три часа. Что произошло? Я боюсь за неё! Это была не истерика, это было безумие! Она... она готова была расшибиться об пол!
Дмитрий замолчал, ожидая ответа. Тишина в трубке звенела, как натянутая струна.
— Дим... — голос Алексея сорвался. Пауза затягивалась, становясь невыносимой. — Дим, Анна...
Слышно было, как Алексей сглатывает ком, раздирающий горло, как пытается перевести дыхание, собрать остатки сил в кулак.
— Она... Дим, она... Нет! — взорвалось в трубке. — Не могу! Не могу, Дима!
В динамике раздался стон, переходящий в всхлипывания. Алексей плакал. Плакал навзрыд, не стесняясь друга, не думая ни о чем, кроме той пустоты, что разверзлась внутри.
Взвизгнули покрышки, выбрасывая гравий. Дмитрий вылетел из машины, подбежал, схватил Алексея в объятия, прижал крепко, как в детстве, когда весь мир рушился и нужно было просто выжить. Долго держал, хлопал по спине, чувствуя, как друга колотит крупная дрожь.
— Лёш... — Дмитрий отстранился, отошел к обочине, обхватил голову руками. Он шагал взад-вперед, не зная, какие слова найти, как утешить, как вытащить друга из этой бездны.
Протянув бутылку с водой, он молча похлопал Алексея по плечу. Ждал, пока тот напьется, пока хоть немного придет в себя.
Анна: Последний шаг
Медленно, словно во сне — в том самом кошмарном сне, из которого невозможно проснуться, — Анна бродила по квартире. Руки сжимали виски, пытаясь удержать раскалывающуюся голову, но мысли уже не подчинялись. Они текли вязко, подобно той мерзкой ледяной грязной жиже, что еще недавно стекала по её телу, смешиваясь со стыдом и ужасом.
Что делать? Куда идти? И стоит ли вообще куда-то идти?
Взгляд уперся в дверь. Проклятую, треклятую дверь, за которой закончилась её жизнь. Та самая дверь, в которую она собственноручно впустила смерть. Нет, не смерть — она впустила убийцу. А потом и сама стала убийцей. Убийцей своей семьи, своей любви, своего будущего. За этой дверью остались её измена, её предательство, её чудовищный позор. Там, на полу кладовки, валялось тело человека, которого она сама привела в их дом. В её дом. В их с Лёшей дом.
Кухня встретила стерильной чистотой. Аккуратно, прибрано, спокойно. Слишком спокойно для того ада, что полыхал у неё в груди. На столе, как насмешка, стоял органайзер с ножами. Подарок Алексея. На день рождения. Он так гордился этим набором, выбирал, старался, чтобы ей было удобно. Ножи острые. Отточенные, как бритва. Алексей всегда следил за ними, заботился о ней, об их быте, об уюте.
А когда она в последний раз благодарила его? Когда говорила спасибо за эту заботу, за тепло, за терпение? Анна напрягла память и провалилась в пустоту. Давно. Слишком давно. Она брала всё как должное, как само собой разумеющееся, пока не сломала всё сама.
Рука потянулась к любимому ножу. Рукоятка легла в ладонь так привычно, так удобно, словно была создана для этого момента. Лезвие сверкнуло, поймав луч дневного солнца, и этот блик показался Анне насмешкой света над той тьмой, что поселилась в её душе. Над тьмой, что ожидала её в скором будущем.
Она провела пальцем по лезвию. Тонкая, едва ощутимая боль, на коже выступила красная полоса, на краю ранки собралась капелька крови, тяжелая, алая, живая. Нож острый. Отточенный, как бритва. Как сама мысль о том, что ждет её впереди.
Анна опустила голову и, не глядя по сторонам, прошла в ванную. Рука сама повернула кран — вода с яростным шумом ударила в белый эмалированный борт, брызги веером разлетелись по полу, намочили коврик. А какая теперь разница? Какое это теперь имеет значение? Она отвернула оба крана — горячий и холодный. Чтобы быстрее. Пусть вода смоет всё.
Не снимая платья, Анна перешагнула через бортик и опустилась на дно ванны, поджала колени к груди, как в детстве, когда хотела спрятаться от всего мира. Вода прибывала, поднималась все выше. Вот скрылись колени, вот сомкнулась вокруг бёдер, вот добралась до груди, подступила к плечам. Холодно? Горячо? Она уже не чувствовала.
Медленно, почти торжественно, Анна подняла руку с зажатым в ней ножом. Лезвие приблизилось к сгибу локтя — туда, где под тонкой кожей так отчетливо пульсировала жизнь. Одно движение. Всего одно.
Она провела лезвием поперек вены. Мягко. Плавно. Бесшумно. И даже не больно. Только странное, чужое ощущение освобождения.
Кровь, получив долгожданную свободу, толчками хлынула наружу, алыми змейками закручиваясь в воде, смешиваясь с ней, окрашивая белизну в багровый цвет. Вода теплела, становилась чужой, вязкой, как та жижа, что преследовала её в кошмаре.
Анна закрыла глаза.
Вот и всё. Оказывается, всё так просто. Всего одно движение — и нет больше боли, нет стыда, нет этого разрывающего сердце ужаса, нет липкого, ужасного позора. Только тишина. Только покой. Только вода, баюкающая, уносящая в никуда.
Где-то на периферии угасающего сознания вспыхнуло последним огоньком:
— Прощай, милый... И прости меня... Если сможешь.
Вода сомкнулась над головой, и мир исчез.
Алексей: Белая надежда, перемешанная с отчаянием
— Лёш... — голос Димы прозвучал глухо, но твердо. — Я понимаю, может, не в тему... Но Анна. Я боюсь за неё, Лёша. Поехали!
Моторы взревели одновременно. Машины, визжа покрышками, сорвались с места, врезаясь в ночь. Поворот, второй, третий, двор. Дверь дома распахнута настежь — даже не заперта.
— Анна! — крик Алексея разорвал тишину.
Прихожая, гостиная — пусто. Ванная... Из-под двери медленно расползается темная лужа. Вода. Красная вода.
Рывок — дверь открылась, словно ждала. Ванна переполнена, вода течет через край, заливая пол. В воде — Анна. Бледная, почти прозрачная, с закрытыми глазами. Её рука безвольно лежит на бортике, и из вены на локтевом сгибе медленно, пульсируя в такт угасающему сердцу, вытекает кровь. Смешивается с водой. Утекает на пол. Утекает в никуда.
— Аня-я-я!!! — вопль Алексея заметался под потолком.
В палате реанимации, куда он привез Анну через сорок минут, за её жизнь боролись лучшие врачи. Но настоящая битва шла там, где аппараты бессильны: в её душе. Сможет ли она вернуться к тому, кого предала? Сможет ли он простить? И главное — сможет ли она простить себя? Ответы на эти вопросы оставались в воде, медленно утекающей сквозь пальцы.
Тишина. Только мерный писк аппаратов отсчитывает секунды чужой жизни.
Белый свет. Белые стены. Белая надежда, перемешанная с отчаянием.
Алексей сидит у кровати, сжимая в ладонях холодную, безжизненную руку Анны. Её лицо — восковая маска, лишенная красок, лишенная жизни. Глаза закрыты, дыхание едва заметно поднимает тонкую простыню.
Сколько он так сидит? Час? День? Вечность? Медсестры сменяют друг друга, капельницы капают, аппараты пищат, а он не двигается. Боится пошевелиться, боится дышать, боится, что если отпустит её руку — отпустит навсегда.
— Анечка... — шепчет он пересохшими губами. — Анютка, милая, родная... Прости меня. Прости, дурака слепого. Я не видел, не понимал, не чувствовал. Я думал, мы вечные. Я думал, ты всегда будешь рядом. Я думал...
Голос срывается, тонет в соленой влаге, текущей по щекам. Алексей не вытирает слезы. Пусть текут. Пусть смоют хоть часть этой чудовищной вины.
— Ты только живи, слышишь? — его лоб касается её ладони. — Живи, пожалуйста. Я всё сделаю. Я буду другим. Я буду видеть, слышать, чувствовать каждую твою клеточку. Только не уходи. Не оставляй меня одного в этом аду, который я сам же и создал.
Анна не отвечает. Только ресницы дрожат — то ли от его слов, то ли от того, что где-то глубоко, в самом темном углу её угасающего сознания, все еще теплится жизнь. Теплится надежда. Теплится любовь.
Врач, заглянувший в палату, тихо прикрывает дверь, оставляя их наедине. Здесь, в этом белом безмолвии, решается главное: сможет ли любовь победить смерть, сможет ли прощение пересилить боль предательства, сможет ли он, Алексей, стать тем, кого она так долго ждала.
— Я здесь, — шепчет он, не отпуская её руку. — Я всегда буду здесь. Только вернись.
Писк аппарата становится чуть громче. Или это просто показалось?
В палате реанимации, на грани жизни и смерти, там, где стираются все границы и ложь становится бессмысленной, остались только двое. Он и она. Муж и жена. Два сердца, которым предстоит либо биться в унисон, либо остановиться навсегда.
Финал открыт. Потому что настоящая любовь не заканчивается на последней странице. Она начинается там, где, кажется, всё потеряно.
Подписывайтесь на блог, пишите, спрашивайте, делитесь своим опытом и своими находками
#Голос2 #Измена #Драма #ТочкаНевозврата #Предательство #Отчаяние #СемейнаяТрагедия #Боль #Расплата #ОстросюжетнаяПроза #Анна #Алексей #Игорь #ИсторияОЛюбви #ЛюбовьИНенависть
Оставить комментарий