История егеря, чей чугунок помнит всё, что нельзя произносить вслух
Когда тебя вызывают на делянку раз в месяц — ты терпишь. Когда звонят каждую неделю — ты начинаешь догадываться. Когда возвращаешься на день раньше и видишь три снегохода у своей избы — ты уже знаешь правду. Моя жена улыбалась им так, как не улыбалась мне за двенадцать лет. А через месяц они вернулись. За десертом.
Внимание: этот текст не для слабонервных. Здесь нет полиции, нет справедливого суда, нет прощения. Есть тайга, топор и чугунок, который помнит всё.
Меня звали Егор. Звали? Звали. Сегодня я живу под другим именем, с другим паспортом, в другом городе. Сменить страну не получилось. Сначала не вышло, а потом я понял: здесь лучше. Здесь всё понятнее. Да и дешевле выходит. Мне пятьдесят пять. История началась пять лет назад. Одни пятёрки. Этакая «Пятёрочка», только без карты лояльности. Здесь не будет лояльности. Здесь будет очень жёстко. Даже жестоко.
Тишина, которая длится слишком долго
Здесь будет тишина — та самая, что застревает в ушах ватой. И снег, который почему-то не заметает чужие следы.
Как я уже говорил, меня зовут Егор. Мне пятьдесят пять. Я лесной обходчик, егерь. Моя изба стоит в самом сердце сибирской тайги, в ста вёрстах от любой дороги, по которой может проехать колёсная техника. Зимой — только на снегоходе, летом — на лодке или пешком. Жена, Надя, делит со мной этот ад уже двенадцать лет. Она не жаловалась ни разу. Говорила, что любит тишину, любит запах смолы и то, как по ночам воет ветер. Я верил. Мне нужно было верить.
Связь с большой землёй — спутниковый телефон, заряда которого хватает на три часа в месяц, да старая рация, которую включают в управе лесхоза, когда у них зачешется.
Первый звонок. Потом ещё
Всё началось два года назад. Первый звонок: «Егор, срочно! Участок сорок семь. Там, говорят, браконьеры глухарят. Проверь, не оставь без внимания». Участок сорок семь — это два дня пути на снегоходе в одну сторону. Я поехал, потому что долг. Там, понятное дело, никого не было. Следы — старые, занесённые позёмкой. Вернулся, доложил. В управе сказали: «Ну, бывает. Спасибо».
Через месяц — опять. Тот же участок. Потом — другой, дальше, под самый хребет. Я стал замечать закономерность: звонили всегда, когда Надя оставалась одна больше, чем на пару дней. Словно ждали, пока я выйду за порог.
— Ты параноик, — смеялась она, наливая чай. — Сидишь в берлоге, вот и мерещится. У них там план, отчёт. Начальство давит.
Я сглатывал. Она была права. Ну кто поедет за двести вёрст, чтобы увидеться с бабой лесника? Псих, что ли?
Но звонки участились. Сначала раз в две недели, потом раз в неделю. Я стал возвращаться раньше, срезать путь через буреломы, ночевать в снежных норах, не включать фонарь. И вот однажды — история, которую я запомнил на всю жизнь. Выехал на трёхдневную проверку, но вернулся на вторые сутки, потому что сломался глушитель и мороз сковал двигатель так, что я еле полз.
Подъезжаю к избе. Тишина. Снег хрустит под лыжами снегохода. И тут я вижу: вокруг нашей поляны — накатанная лыжня. Не одна. Три снегохода. Свежие следы, не старше суток. Они вели от восточного склона, там, где даже зайцы боятся показываться, шли кругами вокруг избы, а потом сворачивали в овраг, где у нас был старый ледник.
Я заглушил мотор. Сердце колотилось о рёбра, как глухарь о клетку. В избе горел свет. Подкрался к окну, заглянул через щель в ставнях.
На кухне за столом сидели трое. Огромные, в камуфляже, с нашими карабинами на коленях. Надя была с ними. Она сидела не связанная, пила чай из своей кружки и улыбалась. Улыбалась так, как не улыбалась мне никогда. Кивала, слушала их, а один, лысый, с татуировкой на шее, положил ей руку на плечо. Надя не отпрянула. Она накрыла его ладонь своей.
И тут я вспомнил все звонки. Все «срочные выезды». Все её вздохи облегчения, когда я говорил: «Мне пора». Я думал — одиночество. Думал — скучает по людям. А она скучала по ним.
Я отполз от окна, забрался в дровяник, достал старый заряженный «Винчестер», который прятал от начальства. Решил ждать. Но они не уснули. Они вышли на улицу, все трое, и начали грузить вещи в сани. Мои вещи. Мои запасы.
Нашёл то, что они оставили
Ту ночь я просидел у ледника. На следующий день нашёл то, что они оставили. В леднике, под грудами льда, были спрятаны ящики. Не с едой. С деньгами. Пачками долларов, аккуратно упакованными в полиэтилен. Теперь я понял, почему звонки участились. Они не просто навещали её. Они пользовались этой избой как складом. А я, дурак-егерь, был им прикрытием. Живым отпугивателем для случайных людей.
Я не пошёл в управу. Не вызвал полицию. Я взял один ящик, спрятал в тайнике у старого кедра. Остальные закопал там же, где они лежали. На следующий день снял с рации аккумулятор и ушёл в лес. Глубоко, туда, где даже снегоход не пройдёт. Я перестал быть Егором.
Гости с того света
Через месяц, ближе к вечеру, услышал рёв двигателей. «Ямахи» натужно гудели, пробираясь среди стволов. Водителей было трое. Я узнал их по походке — тяжёлой, хозяйской, с ленцой. Они заглушили моторы и вошли в избу не спрашиваясь. Огонь в печи я раскочегарил на полную — впору было открывать форточку.
Я широко распахнул дверь, приглашая. Они шумно стряхивали снег с парок, вешали их на гвозди в сенях, топали ботинками, откашливались от морозного воздуха, протискивались в комнату. Весёлые, бородатые, широкоплечие, оглядывались по сторонам, словно выискивая что-то важное, и рассаживались по табуреткам, как у себя дома.
Минут через пять Михалыч, старший, кашлянул в кулак:
— Егор, а что хозяйку на дальний кордон отослал? Что-то не видать.
Семён, тот, что помладше, стрельнул глазами, хитро прищурился:
— Ревнует, поди. Она у него словно фея лесная.
Зашевелились, захлопали ладонями по коленям, заулыбались. Я лишь хмыкнул неопределённо и пошёл в сени. Бросил через плечо:
— Руки мыть! С дороги проголодались, поди? Водки-то привезли? Свеженькой. Тут магазина нет, сами знаете.
Серёга крякнул, поднялся с табуретки, полез в вещмешок. Вернулся с двумя запотевшими бутылками, поставил на стол. Опять оглянулся по сторонам. Спутники его тоже крутили головами, хотя старались делать это незаметно. Получалось плохо.
Я начал расставлять тарелки, стаканы, ложки, вилки. Вытащил из комода даже пачку салфеток, поставил в декоративный держатель — две скрещенные ладошки. Потом подхватил ухват, пошёл к печи. Отодвинул заслонку, зацепил чугун, вытащил, поставил в загнёток.
Чугун был старинной работы, чёрный, края слегка выщерблены. Внутри плавал жирный бульон, большие куски мяса, четвертушки картофелин, лавровый лист. По избе разнёсся аппетитный запах — сочный, терпкий, незнакомый. Так в тайге пахнет только свежатина, когда зверь ещё не успел остыть.
— Ну, с приездом, — сказал я, откупоривая водку. — Стаканчики поближе, пожалуйста.
Забулькало, цокнуло стекло. Я взял большую поварёшку, начал разливать варево по глубоким мискам. Михалыч, уже не таясь, снова обернулся:
— Ты это, Егор, как без хозяйки-то? Не годится. Не по-людски.
Мужики задвигались, засопели, завертели головами. Я усмехнулся, поднял стакан:
— За сладкие воспоминания. Незабываемые.
Выпил с размаху, поставил стакан на стол. Мужики нерешительно потянулись следом. Выпили, поставили, потянулись за ложками. Нырнули в тарелки, захлюпали, втягивая бульон.
— Егор, — прожевал Серёга, вытирая губы, — это у тебя что за похлёбка? Вкус больно непривычный. Неизвестный какой-то. Новый.
Михалыч выловил большой кусок мяса, положил в тарелку помельче, отрезал маленькие кусочки, жевал, припивая бульоном, жмурился от удовольствия. Хмыкал удивлённо, потряхивал головой, степенно клал следующий кусок. Третий, молодой парень, имени которого я так и не узнал, работал ложкой, словно не ел неделю. Хлюпал, брызгал, откусывал огромные куски хлеба, торопливо жевал мясо, будто боялся, что всё закончится до того, как он успеет наесться.
Я подливал водку, произносил двусмысленные тосты:
— За недосягаемое, что стало до невозможности близким...
— За возможность ощутить внутри то, что раньше было только снаружи...
Мужики, поглощённые вкусным варевом, не обращали внимания. Они даже не заметили, что сам я к супу не притронулся.
Наконец наелись, срыгнули, икнули, откинулись на спинки, выпрямили спины. Кто-то полез за зубочисткой, кто-то потянулся за морсом. На лицах расплывалось довольство, сытость, в плечах, в бёдрах, в руках — расслабленность.
Десерт. Очень неожиданный
Я сидел, выпрямив спину, и смотрел на них. Трое сытых мужиков в моей избе. Трое, которые увозили мою жену. Трое, которые строили из меня дурака два года.
Михалыч откинулся, расстегнул пуговицу на брюках, довольно крякнул:
— Хорошо ты нас, Егор, встретил. По-царски. Но только где Надя-то? Мы к ней, собственно. Дело есть.
Я медленно поднялся, обошёл стол и встал у печи, заслоняя жар. Руки сложил на груди.
— Надя, — сказал я тихо, — Надя решила уйти от меня. В тот же вечер, когда вы приезжали в прошлый раз. Собрала мешок и села на снегоход к вашему лысому другу. Не знаю, куда они поехали. Но вот что интересно: я нашёл ваш склад в леднике. Вы не просто так сюда мотались, верно?
Лица их вытянулись. Михалыч медленно опустил ногу на пол. Рука его потянулась к поясу, где висела кобура. Я не шелохнулся.
— Не дергайся, — сказал я. — Вы съели полчугуна. Запейте чаем и подумайте, что это сегодня было за мясо?
Серёга побелел. Молодой парень сглотнул так громко, что было слышно даже за воем метели.
— Что это было? — выдавил он.
Я улыбнулся — той улыбкой, которую репетировал месяц перед зеркалом.
— Помните того лысого с татуировкой? Вашего дружка. Он вернулся. На прошлой неделе. Один. Искал Надю. Говорил, что она его кинула, что он теперь без денег, без связи. Он был зол. Так зол, что первый раз в жизни забыл, кто в тайге хозяин.
Я смеялся до икоты. Она кинула вас, кинула всех. Думала, что кинула и меня. Моя Надя. Тихая, любящая чай. Она оказалась вороной, которая выклевала гнездо. А вот ворону глаз выклевать не смогла.
Я шагнул вперёд, нагнулся над столом, заглянул в глаза каждому по очереди.
— Я его не убил. Я его засолил. Им же и вас хотел поначалу накормить. Потому что вы, мужики, хотели жить по-волчьи. Решили, что одного егеря вам побаиваться не с руки, не по мужски, типа? Тем более, что баба у него ничего так себе - привлекательная. Да и, как оказалось, безотказная. Хоть индивидуально, хоть на коллектив.
Михалыч вздёрнулся, потянулся, выпрямился,
— Ты чего, Егор? Что несёшь? Какой коллектив?
Товарищи его тоже напряглись, подтянулись, выпрямились.
Я ухмыльнулся, глядя, как они пытаются принять независимые позы, расслабиться, выразить своим видом недоумение.
— Так говорите, что без хозяйки вкушать обед не по человечески? — я пересел в продавленное кресло, с которого были видны все участники разговора, — вспомнили свою “лесную фею”?
— Скажи, Серёга, — я немного нагнулся вперёд, приблизившись к бородатой физиомордии лесника, — тебе что больше нравилось облизывать, бёдра у Надежды или ягодицы? Особенно в верхней части, где у неё были ямочки.
— Егор! Ты, это… Ты, что мелешь? Какие бёдра? — Серёга сдвинулся к краю табуретки, чуть не свалился, поправился, пересел поудобнее.
Я перевёл взгляд на Михалыча, — А ты, как, на вкус различал её правую и левую грудь? Левая была вкуснее? — я чуть прищурился и продолжил, — Ты с таким аппетитом их уплетал! Правда правую или левую не скажу. Может и обе. В чугуне ничего не осталось. Поди теперь разберись.
Михалыч вскочил, но ноги его подкосились. Он схватился за стол, уронил тарелку, она разбилась вдребезги. Серёга попытался подняться, но осел на пол, как куль муки. Молодой парень уже лежал лицом в столешнице, дышал прерывисто, глаза его были открыты, но смотрели в одну точку.
Михалыч побагровел, потом побледнел, потом вскочил и рванулся к выходу, зажимая рот ладонью. Его подельники, похоже, тоже поняли, что они с таким аппетитом ели за обедом. Опрокидывая табуретки, отталкивая друг друга, двое лесников выскочили вслед за ним.
По тайге разносились мощные звуки рвотных выбросов трёх здоровых мужиков. Рвало их крепко. Минуты текли, а мужики никак не могли унять свои впечатления от съеденного. Снег скрипел, выдавая их перемещения по поляне.
Когда отнюдь не музыкальные звуки стихли, я вышел на крыльцо.
— Не бойтесь, — сказал я, сжимая в руке топор. — Вы не умрёте. Вы просто станете частью леса. Как и я. Как и она. Как и все, кто путал тишину с трусостью.
Я ждал три дня. Они не приходили в себя. Сонные, тяжёлые, пропитанные рвотной массой.
Деньги я сжёг. Все. До последнего бакса. Они не нужны человеку, который собирается жить вечно.
Тишина теперь навсегда
Сегодня я пишу это при свете керосиновой лампы. Снаружи воет вьюга. Я стар, у меня нет семьи, нет документов, нет будущего. Но у меня есть эта изба, есть вечная мерзлота под полом и есть полная уверенность в том, что я поступил правильно.
Я сижу здесь, в этой избе, и пишу вам эту историю. Если вы когда-нибудь решите жить в тайге — запомните: медведь опасен, когда голоден. Волк — когда одинок. А жена — когда тихо говорит по спутниковому телефону, пока ты спишь.
Надя? Если бы она была жива — я бы оставил для неё порцию жаркого из того лысого, с татуировкой. Самую маленькую. Приготовленную в той же печи, на том же огне.
Она же любила, когда я готовил. «Фея лесная», блин!
Я больше не Егор. Я — то, что остаётся после того, как лес забирает своё. И я не уйду. Потому что тайга не прощает, хотя и даёт шанс. Один. Воспользовались? Молодцы.
Я не уехал. Я заложил взрывпакеты под капоты их «Ямах» и вернулся пешком через болото. Затаился в старой землянке в полукилометре от дома.
В час ночи я подошёл к двери и аккуратно, по-хозяйски, запер её снаружи на цепь, которую мне ковал дед-кузнец. Потом облил керосином все стены и бросил спичку.
Они орали, ломали двери, бились в окна — но я заранее забил окна снаружи досками. Тайга глухая, никто не услышит. Я стоял у горящего дома и слушал, как они визжат.
Я подождал, пока пламя стихнет. Утром я разгрёб пепелище и нашёл три обгоревших скелета. Палыча, Серёгу и Семёна, так кажется звали молодого парня. Я не стал их хоронить. Я загрузил их в сани, вывез к леднику и уложил в ящики, где раньше лежали доллары. Рядом с останками того самого лысого, которого я разделал на фарш.
Ящики с костями я просто скинул в старый колодец и завалил камнями. Теперь там водятся лягушки.
А теперь, как говорится, ваше слово.
В комментариях — честно.
Смогли бы вы простить такую измену? Или поступили бы так же? Или, может, у вас есть своя история, после которой тайга кажется цветочками?
Не молчите. Мне правда важно знать, кто из вас — лесник, а кто — просто гость в тайге. И да, если вам страшно — значит, я сделал всё правильно.
Ставьте огонь, если думаете, что месть имеет право на существование.
Ставьте снег, если считаете, что я зашёл слишком далеко.
И подписывайтесь, если не боитесь, что однажды я расскажу ещё одну историю. У меня их много. И все — с настоящим мясом.
#историиизтайги #месть #измена #жуткиеистории #таежныйегерь #чтомыедим #чернуха #страшныерассказы #мужместь #сибирь #леснойдух #криминальныерассказы #психологияизмены #непрощаю #реальныеистории #большойбрат #ночнаястрашилка #топор #чугунок #чтобудетпосле #местьженевсегдаоправдана #моральвыбираеттебя #тишинавтайге #кровавыйужин #блогерстаж10лет #длявзрослых #нечитайнаночь #перевернистраницу
Оставить комментарий